Первая глава смотрела на машину сверху: соперничающие иерархии, ничьи издержки, вакуум там, где должно быть ответственное целое. Но на этой высоте никто не живёт. Люди живут внутри отдельных жизней, и самая глубокая цена всего устройства измеряется не цифрами долга и не числом погибших - а тем, что происходит с ощущением человека, что он автор собственной жизни.
Присмотритесь к обыденной ткани. Вами управляют куда больше, чем управляете вы. С вами советуются редко, а слышат ещё реже. Всё, из чего состоят ваши дни, - цены, прочность работы, достанется ли детям пригодная для жизни планета - решается там, где вас нет, людьми, которых вы для этих решений не выбирали и до которых не дотянуться. Вы, в точном смысле слова, объект: тот, с кем делают. Система не питает к вам ненависти. Ей просто не нужно ваше участие - потому она его и не ищет.
Дело глубже, чем решения, принятые без вас. Самая полная форма власти - не способность принудить к действию, а способность задавать сами понятия, в которых люди понимают мир: что нормально, а что крайность; что реалистично, а что наивно; что серьёзное предложение, а что не стоит обсуждения. Люди не просто живут под такой властью - они живут внутри картины мира, которую она рисует. Границы мыслимого проведены за них, и обычно незаметно; поэтому это и работает. Человек может быть совершенно свободен говорить - и несвободен тише: неспособен вообразить, что всё могло бы быть устроено иначе, потому что каждый источник, питающий его воображение, заинтересован в нынешнем порядке.
Это сведение к объекту в законченном виде: не «ваш выбор ограничен», а «меню того, что вы считаете выбором, составил кто-то другой».
Очевидное возражение: это уже решено. У нас демократия: народ правит - или хотя бы выбирает правящих и может их сместить. Скажем прямо: демократия была настоящим шагом вперёд, честной попыткой разорвать старый круг, в котором власть доставалась тому, кто сумел её захватить и удержать. Лёгкий тон презрения к ней, который нынче в ходу, здесь не годится.
Но посмотрите, чего этот механизм просит от человека. Раз в несколько лет вы вручаете свою волю представителю - он войдёт в собрание и, как предполагается, эту волю понесёт. В промежутках вас просят, по сути, помолчать. Когда конструкцию строили, она имела смысл: миллионы людей не могли совещаться на одной площади, другого способа собрать волю большого населения не было. Представительство было лучшим доступным компромиссом. Но решение, построенное под ограничения одной эпохи, застывает со временем в иное: в порядок, где воля течёт вверх и почти никогда обратно, а роль гражданина сужается до ритуала раз в несколько лет.
И сам ритуал не нейтрален. Кампании стоят денег - значит, деньги покупают доступ, внимание и повестку. Формальное правило: один человек - один голос. Рабочая реальность кренится к другому: одна единица капитала - одна единица влияния. Это не заговор, и выдумывать его незачем; это то, что происходит, когда систему, работающую на деньгах, ставят поверх системы, которая должна работать на голосах. Раздельными они не остаются. Голос сохраняется - настоящий и равный на бумаге, - а рычаги, решающие, какие варианты вообще попадут в бюллетень, перетекают к тем, кто способен заплатить.
Когда на это указываешь, разговор обычно закрывают двумя ответами - и оба стоит назвать по имени, потому что оба делают тихую работу.
Первый: альтернативы нет. Да, демократия несовершенна, но лучшего человечество не придумало. Это повторяют так часто, что утверждение приобрело фактуру факта. Второй: проблема в самих людях. Человек эгоистичен, близорук, склонен к жестокости; без власти над ними люди разорвали бы друг друга - так что сосредоточенная власть не зло, а необходимость.
Заметьте: два утешения указывают в противоположные стороны - и их держат в голове одновременно. Первое: система хороша настолько, насколько возможно. Второе: люди плохи настолько, насколько возможно. Вместе - замкнутый круг, в котором критика бессмысленна: зачем менять то, чему нет альтернативы, и зачем доверять тем, кому нельзя? Но оба объявляют человеческой природой то, что первая глава возвела к устройству. Если коррупция и конфликт воспроизводятся при любом режиме, постоянная величина - не изъян людей, а изъян конструкции. Поместите порядочных людей в структуру, которая вознаграждает изъятие и сбрасывает издержки вовне, - получите изъятие и сброшенные издержки. Пораженчество насчёт человеческой природы - не наблюдение. Это алиби конструкции.
Под всем этим лежит асимметрия ещё глубже - из неё вырастает вся остальная книга.
Международное право признаёт право народов на самоопределение: народ свободно определяет свой политический статус и идёт своим путём. Это один из несущих принципов современного порядка. Но право дано народам - не людям. Отдельного человека оставили за скобками. А как человек получает свою первичную принадлежность - ответ на вопрос, частью какого целого он является? Её назначают при рождении, помимо его воли: нация, гражданство, графа, в которую его вписывают раньше, чем он способен на что-либо согласиться. В самом основном деле человек остаётся объектом определения извне - ровно там, где народ давно стал субъектом, определяющим себя сам.
Эта несвобода не вечна и не природна - она историческое новшество. Большую часть человеческой истории люди передвигались по земле без разрешений: паспорта, визы, гражданство как всеобщая система - изобретения последних полутора столетий. Было ли когда-нибудь общество, в котором каждый чувствовал себя свободным, - мы не знаем. Но мы знаем, когда строилась клетка, и видим, что прутья сгущаются: права и свободы сокращаются почти повсеместно - под предлогом безопасности или вовсе без предлога. Как дорога свобода, каждый знает без подсказки. Золотая клетка остаётся клеткой.
Эта асимметрия не выглядит ни естественной, ни необходимой. Человек - не только носитель принадлежности, которую ему вручили; он способен быть её автором: сознательно выбирать, с чем себя связывает и что будет строить. Это ещё не юридический довод - право пока не признаёт за отдельным человеком такой возможности, и здесь это не утверждается. Это утверждение о достоинстве, о почве, на которую позже встанет юридический довод: существо, способное быть автором собственной жизни, не должно в самой глубокой из своих принадлежностей оставаться тем, что ему назначили.
Здесь две главы сходятся - и узел затягивается туже. Допустим, вы согласились: человек должен быть автором, а не объектом. Что дальше? Вернуть человеку ощущение авторства - пустое дело, если авторству негде действовать. А первая глава уже показала: оба выхода никуда не ведут - государство не станет действовать в планетарных вопросах, уход изолирует. Автору без страницы не лучше, чем объекту.
Требование, стало быть, приобретает точный вид: человеку нужен способ действовать вместе с другими в том масштабе, где решается судьба общего мира, - и так, чтобы не отстроить по дороге, в который раз, иерархию, превращающую участников обратно в объекты. Спецификация требовательная. Собирание - без новой касты; статус - без нового суверена; масштаб - без новой машины над головами.
Именно это в последние годы и пытается построить множество людей - новым набором инструментов: координация без центрального хозяина, собственность без хранителя, участие без разрешения. Хватит ли этих инструментов - или в них заложен собственный изъян, который энтузиазм вокруг них прячет, - вопрос следующей части книги.