Прошлая глава закончилась неназванным местом, которое довело похваленные свойства дальше, чем когда-либо доводил Web3. Пора его назвать. Это даркнет - слой интернета, построенный на инструментах, чьё единственное назначение - убрать личность и уйти от наблюдения; там человек действует с анонимностью куда более полной, чем даёт любой публичный блокчейн. Если сильные стороны из прошлой главы настоящие, даркнет должен быть их самым полным воплощением: изъятие центрального контроля, привратников, всякого наблюдателя - до предела.
Стоит спросить прямо: что там на самом деле выросло? Ответ не оспаривается. Даркнет стал прежде всего рынком запрещённого: наркотики, оружие, украденные данные - и хуже. Живёт там и другое: диссиденты и журналисты в опасных странах выживали благодаря той же анонимности, и это важно. Но центр тяжести - то, чем это пространство известно и вокруг чего организовано, - нелегальная торговля. Почти полное изъятие подотчётности породило в подавляющей мере ту деятельность, которую подотчётность и существует сдерживать.
Прочитаем этот результат так, как книга читает любой результат: структурно, а не морально. Ленивый вывод - что анонимность притягивает плохих людей, а потому плоха. Урок не в этом, и выводу стоит сопротивляться: он неверен и опасен. Люди в анонимных инструментах - не особый худший вид; это то же распределение человечества, что и всюду. Меняется не то, кто входит в комнату, - меняется то, что комната вознаграждает.
Пространство без пола подотчётности - где некому держать ответ, предательство ничего не стоит, и не узнать даже, один ли человек перед вами или ширма, - не развращает людей. Оно отбирает. Тихо даёт преимущество тому, кто охотнее всех пользуется отсутствием последствий, и тихо топит всех, кто на последствия рассчитывал. Честное большинство не исчезает - его переигрывают: каждое свойство пространства на руку тому, кто играет на бесправилье. Это тезис первой главы, вывернутый наизнанку. Там болезнью была структура, концентрирующая власть и сбрасывающая издержки. Здесь - отсутствие структуры вообще: вакуум подотчётности в чистейшем виде, у которого есть свой предсказуемый продукт. Избыток контроля порождает одну болезнь, чистое его отсутствие - другую. Обе структурны, и ни одна не приговор людям, оказавшимся внутри.
Здесь нужна точность: именно в этом месте довод легче всего расслышать неверно - и употребить во зло.
Ничто из сказанного не довод против приватности - и ничто не оправдывает кампанию по криминализации инструментов, которые её обеспечивают. Это разные утверждения; первое здесь разделяется, второе отвергается. Право человека действовать, говорить, совершать сделки и объединяться, не будучи под наблюдением, - подлинное благо; предыдущие главы отчасти и были его защитой. Когда прокуроры обращаются с авторами приватного софта так, будто написать инструмент - то же, что совершить чужие преступления, они делают серьёзную ошибку, и сопротивляющиеся ей сопротивляются по праву. В этой борьбе автор книги на их стороне - и говорит это раньше, чем скажет что-либо похожее на обратное.
Различение вот в чём. Есть анонимность как защита человека - щит против сильных; её стоит оборонять даже дорогой ценой. И есть анонимность как единственный организующий принцип общего пространства - одно правило, к которому не добавлено ничего. Первое - право. Второе - не общество. Защищать возможность быть невидимым - не то же, что утверждать, будто из одной невидимости строится прочное сообщество. Даркнет - то, что получается, когда пробуют. Он не провал приватности. Он - то, что случается, когда приватность просят в одиночку выполнить работу целого общественного порядка. Эта работа ей не по силам - и никогда не была.
Внутри первого провала прячется второй - тише и губительнее для замысла книги.
В пространстве чистой анонимности нельзя отличить одного человека от тысячи масок, надетых одним и тем же. Изнутри инструментов не узнать, толпа ли вообще та толпа, что вокруг. Это не просто дыра в безопасности - это стена на пути к тому, чтобы стать чем-то вместе. Людей, которые не могут установить, что они отдельные личности, нельзя сосчитать; а что нельзя сосчитать, то не станет общностью, с которой считаются. Не удержать «один человек - один голос», если не установить, что такое один человек. Видимое согласие изготовит тот, кто носит больше всех лиц. Такое пространство вмещает сколько угодно одиночек, свободных в своей анонимности, - но никогда не соберёт их в субъект, в народ, в тело с правом голоса. Оно застряло на уровне рассеянных одиночек - а это, как показала первая глава, ровно тот уровень, на котором люди бессильны. Тёмная комната не просто открыта для хищников. Она по природе неспособна стать тем, чего требовала спецификация: собранием.
Здесь решение как будто напрашивается само. Оно неверное, и понять почему - стержень всей книги.
Если беда в том, что никого нельзя опознать и ни с кого спросить, то ответ, казалось бы, - опознать всех и видеть всё: имя за каждым действием, запись каждого шага, свет в каждом углу. Комната вовсе без теней. Но это паноптикум: тотальная слежка, самая глубокая форма подчинения - то, от чего инструменты третьей главы по праву и уходили. Размен тёмной комнаты на камеру. Человека, которого в темноте переигрывали хищники, теперь выставили на свету перед властью. Это не лучше, а пожалуй, хуже: власть терпеливее хищников и никуда не уходит.
Оба очевидных пункта назначения проваливаются - как противоположности. Чистая анонимность даёт тёмную комнату: подотчётность невозможна, народ не складывается. Тотальное опознание даёт камеру: подотчётность полная, свобода не выживает. Большая часть спора между абсолютистами приватности и абсолютистами безопасности - перебранка о том, который из провалов принять. Книга отказывается выбирать: ни выставленного напоказ человека, ни человека стёртого. Ни прожектора, ни темноты.
Отсюда вопрос точнее, чем задаёт любой из лагерей. Тёмной комнате не хватает не света - если под светом понимать слежку. Ей не хватает двух вещей: пола подотчётности, чтобы действие имело последствия, а предательство - цену; и способа знать, что участник - настоящий, единственный человек, чтобы народ мог сложиться и быть сосчитан. И то и другое - без прожектора в чьё-либо лицо. Комнате нужна, в старом смысле слова, гигиена: не прожектор - вентиляция и пол. И прежде всего - способ установить, что человек это человек, не устанавливая, кто он.
Последняя фраза звучит как противоречие. Доказать, что кто-то настоящий и единственный, - значит, казалось бы, узнать, кто он; а это то самое разоблачение, от которого мы отказались. Если подотчётность без слежки и верифицированная человечность без раскрытой личности невозможны - довод книги рушится здесь, и абсолютисты приватности правы: выбирать надо тёмную комнату, а не камеру.
Но это возможно. Показать, что построить можно и то и другое - что противоречие кажущееся, а растворяющие его инструменты уже работают, - задача следующей части. Это и есть недостающий слой. Он превращает диагноз в проект.