Прошлая глава установила: добровольный планетарный народ может сделать себя реальным - подтвердить глубинные факты о себе, которые прежде показать было невозможно. Это о возможности. Эта глава - о самом притязании: на каком правовом основании такой народ стоит и что просит мир признать? Довод выстраивается тщательно: это несущая стена всей постройки, а изготовить его легко в двух негодных версиях - слишком робкой, чтобы что-то значить, или слишком грандиозной, чтобы пережить встречу с юристом.
Начнём с бесспорного. Право народов на самоопределение - один из самых прочных принципов международного права. Оно стоит в первой статье Устава ООН и составляет общую первую статью двух пактов о правах человека 1966 года: все народы имеют право на самоопределение; в силу его они свободно определяют свой политический статус и свободно обеспечивают своё развитие. Это право - у ядра современного порядка.
Но это право народов. Не отдельных людей - и, что здесь решает, не ограниченное никаким закрытым списком народов. Отсюда вопрос, на котором держится всё: что такое, по праву, народ?
Международное право этого не говорит. Ни один учредительный документ не определяет термина и не закрепляет перечня групп. Это не упущение, которое забыли исправить, - это молчание, которое государства бережно хранят, и причина проста: правительство, согласившееся на твёрдое определение «народа», вручило бы инструмент каждой группе внутри собственных границ. Категорию оставили открытой намеренно. У открытой категории два свойства, важных здесь. Нет исчерпывающего определения, которому обязан соответствовать новый претендент. И нигде нет запрета на появление народа, которого прежде не было, - странно было бы запрещать: каждый признанный ныне народ когда-то появился, и ни один не значился ни в каком изначальном списке.
В это открытое пространство доктрина предлагает не определение, а признаки - те, что назвала прошлая глава. Объективные: территория, происхождение, язык. Субъективные: сознание себя народом, коллективная воля, собственные институты - их доктрина считает более глубокими. У добровольного планетарного народа по замыслу нет ни одного объективного признака, и ни один не нужен: он не держит территории, не претендует на общее происхождение, не навязывает языка. У него есть субъективные - и теперь он может их подтвердить. Где якорем реальности народа стояла территория, здесь якоря - общее планетарное положение и общие ценности; а доказательство - не карта, но проверяемое тело самосознающих, свободно вступивших, уникально сосчитанных членов, действующих через институты, которые может инспектировать любой.
Здесь стоит задержаться: в слове «народ» привычно сплавлены две разные вещи, и этот сплав делает почти всю работу в инстинктивном возражении против народа нового. Есть народ этнографический: язык, культура, история, обычай - фактуры, по которым народы узнают в обыденной жизни. И есть юридическая суть, которую документы защищают: устойчивая самосознающая общность с собственной волей и институтами, способная нести право определять свою судьбу. Первое - как народы обычно выглядели. Второе - что народ, по праву, есть. Ничто в учредительных текстах не делает этнографическую оболочку обязательной: ни один документ не требует от народа одного языка, одной кухни, одного прошлого; о том же говорит сама иерархия доктрины, ставящая субъективные признаки выше. Оболочка имела значение по причине, названной в прошлой главе: она была единственным проверяемым свидетельством. Отделите оболочку от сути - и вопрос скептика меняет форму. Не «где ваша культура?» - фольклора закон не требовал никогда, - а «где ваша общность?». На это есть ответ того рода, который строила вся книга: не общие мнения - они не выделяют никого, - а практикуемая совместная жизнь. Взятые и исполняемые обязательства; работающие и связывающие институты; членство, которое несёт обязанности и издержки - и о котором можно показать, что они несутся. Члена отличает не то, во что он верит, а то, куда он вступил и что продолжает поддерживать. Это плотнее любого списка участников ассоциации - и ровно тот род фактов, которые теперь можно сделать проверяемыми.
У этого довода два столпа, и второй пора назвать в полный рост. Первый - право народов на самоопределение. Второй - свобода ассоциации: право каждого человека объединяться с другими, ни у кого не спрашивая. Всеобщая декларация прав человека закрепляет её в статье 20 - и там же запрещает принуждать кого-либо к членству; Международный пакт о гражданских и политических правах, юридически обязательный более чем для ста семидесяти государств, повторяет её в статье 22. Региональные системы защиты прав - европейская, американская, африканская - дублируют гарантию каждая в своей конвенции. А в сфере труда это право укоренено глубже любого другого: конвенции Международной организации труда о свободе объединения действуют с конца сороковых годов, и за их соблюдением следит постоянный надзорный комитет - редкость даже среди фундаментальных прав. Свобода объединяться - не строчка из каталога. Это несущее право современного порядка, и именно оно делает сам акт учреждения законным: людям, объединяющимся мирно и добровольно, не требуется ничьё разрешение.
Заметьте, как эти два столпа смыкаются - и чего связка не требует. Отдельного человека не просят претендовать на право, которого у отдельных людей нет. Люди осуществляют бесспорную индивидуальную свободу - объединяться; осуществляя её вместе, образуют устойчивое сообщество; сообщество по своим признакам начинает отвечать качествам народа - и к народу самоопределение прикрепляется обычным порядком. Право не проносят контрабандой на уровне человека. Оно приходит на уровне народа - когда народ есть. Вступающие при этом приходят не из правового вакуума: каждый уже живёт внутри мира народов, за которыми это право признано, и знает его изнутри. Но правовая дорога одна - через свободу ассоциации к сложившейся общности; самоопределение не приносят с собой, как вещь в кармане, - оно возникает у народа, который состоялся.
Следующий ход - тот, от которого зависит всё юридическое. Именно он делает затею законной, а не мятежной.
У самоопределения есть печально известная тень: сецессия. Там право обращено против государства - группа отламывает кусок территории и суверенитета, государство сопротивляется. Из-за этого право нервирует правительства, и международное право обложило его тяжёлой оговоркой о территориальной целостности. Добровольный планетарный народ поворачивает то же право в противоположную сторону. Он не берёт ничего ни у какого государства: не претендует на территорию, не ищет границы, никого не изымает из его нации. Вступающий не покидает народа, в котором родился, - он добавляет поверх ещё одну принадлежность, планетарную. Сложение, а не отделение; собирание поверх границ, а не вычитание изнутри.
И поскольку народ нетерриториален, он выпадает из-под самой оговорки - не в порядке исключения, а по построению. Оговорка защищает государства от притязаний на их землю. Нельзя нарушить целостность, которой не касаешься; нельзя угрожать суверенитету, которого не оспариваешь. Народ, не просящий земли и не оспаривающий границ, поставил себя вне досягаемости возражения, которое останавливает сепаратистов. Здесь не от чего защищаться - позиция сильнее, чем выигранная защита.
Не менее важно, на что притязание не заявляется: вернейший способ быть отброшенным с порога - заявить слишком много. Это не заявка на государственность. Народ не добивается кресла среди правительств, не присваивает атрибутов государства, не выставляет себя соперничающим сувереном. Он ищет более узкое - и потому досягаемое: функциональную правосубъектность. Признанную способность действовать, быть стороной взаимодействия, выносить вопросы перед институтами и быть выслушанным - в ограниченном регистре, не доходящем до государственности. Если поможет метафора: служебный вход в правоспособность, а не притязание на тронный зал. Право сидеть за столом по вопросам, которые его касаются, и говорить на равных - то, чего нет ни у движения, ни у ассоциации, и что много скромнее государства.
Что право способно вместить такого субъекта - не надежда: оно это делало. Суверенный Мальтийский орден, два столетия без территории, поддерживает дипломатические отношения более чем со ста десятью государствами и несёт признанную, пусть ограниченную, международную правосубъектность, не будучи страной. Воображение системы не исчерпывается двоицей «государство или ничто». А когда Косово в одностороннем порядке провозгласило независимость, Международный суд, спрошенный в 2010 году, нарушила ли сама декларация международное право, нашёл: нет - общее международное право не содержит запрета деклараций независимости, и данный акт сам по себе нарушением не был. Дальше Суд намеренно не пошёл, оставив открытым, существует ли позитивное право такую декларацию делать. Ни то ни другое не чистая аналогия: оба случая территориальны или квазитерриториальны так, как этот - нет. Они устанавливают более скромное и полезное: в праве уже есть место для субъектов нестандартной формы, и акт самоучреждения сам по себе не нарушает ничего.
Эти два случая - лишь видимая кромка узора. Международная правосубъектность никогда не была двоицей из учебника: государство по одну сторону, ничто по другую. Она приходит в степенях и функциональных формах, и система полна субъектов, несущих её реальную меру без статуса страны.
Святой Престол ведёт дипломатию с примерно ста восьмьюдесятью государствами, заключает договоры, участвует в международных органах - и его правосубъектность не опирается на управляемую им маленькую территорию: та создана соглашением много позже того, как правосубъектность стала древней. Международное лицо, чьё положение следует из того, что оно есть и делает, а не из земли. Международный комитет Красного Креста - на бумаге частная ассоциация по праву одной страны - признан всем миром как международное лицо, с собственным мандатом, правоспособностью и соглашениями с государствами. Правосубъектность за функцию - телу, которое не государство и не стремилось им быть.
Дальше - случаи, касающиеся народности напрямую: народы, получавшие статус до собственного государства или без него. Решив иметь дело с палестинским народом, правительства мира не стали ждать государства: признали представительный орган, дали ему место наблюдателя, а десятилетия спустя предоставили Палестине признанное положение, всё ещё не доходящее до полного членства, - ступенчатое участие, даруемое шаг за шагом народу, не подходившему под шаблон. Народ Намибии был представлен на международном уровне - и его орган признан подлинным голосом - за годы до того, как Намибия стала государством: статус дан народу через институты, до государственности, а не в награду за неё. А в 2007 году государства мира формальной декларацией подтвердили право коренных народов на самоопределение - народов, которые в большинстве не государства, не стремятся ими быть и не могли бы стать. Право отвязано от обладания страной - намеренно и прямым текстом.
Добровольный планетарный народ не таков, как любой из них, и различия реальны: за Святым Престолом и Мальтийским орденом века признанного положения; Красный Крест выстроен вокруг одной гуманитарной функции; палестинский и намибийский народы - территориальные народы, искавшие территориального государства; коренные народы привязаны к своим землям и историям. Ни один не шаблон, и доводу, который обопрётся на любой из них как на шаблон, доверять не стоит. Но они и не для этого. Поставленные рядом, они устанавливают три вещи. Международная правосубъектность ступенчата и функциональна, а не «всё или ничего». Народ может нести международный статус без государства - порой задолго до него. И система уже не раз растягивалась, впуская субъектов нестандартной формы, - как только реальность за ними становилась слишком плотной, чтобы её отрицать. Нетерриториальный народ, просящий функционального, ограниченного статуса, не просит право сделать небывалое. Он просит сделать для нового рода народа версию того, что уже сделано для многих старых.
Сквозь все случаи тянется одна нить - та же, которую пряли прежние главы. Нигде статус не пришёл первым, а реальность потом. Всегда наоборот: некое тело делало, представляло, фактически действовало как международный актор - и признание приходило как подтверждение реальности, ставшей слишком весомой для отрицания. Красный Крест делал свою работу прежде, чем у права нашлось имя тому, чем он был. Представительные органы народов говорили за них прежде, чем какое-либо государство даровало титул. Признание всегда вело себя так: запаздывающий индикатор доказанного факта, а не разрешение, выданное вперёд. Потому способность, описанная в прежних главах, - делать реальность народа доказуемой - значит так много. Она поставляет единственное, чего этот узор требовал всегда: реальность настолько плотную, что отрицать её со временем становится труднее, чем признать.
Закончить надо честно: в юридическом доводе всегда есть соблазн позволить выводу обогнать доказательства. Ничто здесь не доказывает, что добровольный планетарный народ уже сегодня - полный субъект международного права. Такого притязания нет; заявившего его следовало бы поправить. Притязание в двух частях, и их надо держать порознь. Как факт - народ существует: свободным актом своих членов, не ожидая ничьего разрешения; существование разрешения не ждало никогда. Как право - его статус есть траектория: обоснованный и оспоримый тезис, подкреплённый построенным доказательством, который прирастает к признанию, как всегда прирастали институциональные реальности, - становясь слишком устоявшимся, чтобы считать его ничем. Изложенное - не вердикт. Это дело: серьёзное, на настоящих документах и прецедентах. А дело аргументируют и испытывают - не объявляют выигранным.
Остаётся вопрос, на который право в одиночку не ответит. Допустим, статус реален или становится реальным. Статус - для чего? От чьего имени - и против какого соблазна стать той самой властью, с диагноза которой книга началась? Народ с местом за столом можно захватить; он может продать нейтральность; может съёжиться до ещё одного лобби. Для чего статус и как удержать его честным - следующая глава.